ВАУ

наверное,
как бы этого не хотел,
не пытался рассмотреть каждое стеклышко
в деталях,
видя дрожь рук,
превратишь кожу, человечью,
хрупкую, как крылья стрекоз,
в объект искусства

кривая усмешка заполнила пространство
губы-кровь ушли в вишню,
и ты отвернулся, сделав вид, что не видишь
свою поэму, где девочка прошептала
«хорошо
нет?
не хорошо
я — больше
я на кончике языка»

я взовьюсь горьким узким эхо
и рассеюсь
в солнце июня и прозрачной тонкости августа
мне приснилась могила
среди тех, что я выдумала —
памяти бойцам *** войны
она была одна
и осталась

я записываю все, что мне довелось от тебя услышать
бледность, сизая до остатка
схвачу тебя за ореолы в ситцевой ткани
взглядом
и я никогда не отгадаю стихи
они ведь чисты и стерильны
(как ничто другое)
как моя глупость и никогда — совесть

с русского на японский
с японского на эсперанто
иероглифы сказали мне, что
звёздам больше нечего сказать, они лишь продолжают приглашать в космос —
так, будто
бесстрасстно,
кажется, почти равнодушно рады
поросшему кожей соратнику

текст убивает эмоции с намеком на равнодушие, рационализация — это то же, что и дистанция, это синонимы со звонкостью ц и одной и той же тушею, и, наверное, это должно было быть утешением,
ведь тогда, когда я решила перегнать стихи через переводчик

все разом оборачивается в столп под стеклянным колпаком, стоит к нему притронуться, люди — в объект изучения (искусства — если понравятся),

на самом деле это паутина — мне так кажется, она истончается ветром и не вмещается в нормированные буквы, в затвердевшие фразы, окостеневшие выражения, и выцепить из обезжиренного объективного меня не получается,

а сейчас думаю,
что это похоже на сон,
на наваждение,
на мысль, перекатывающуюся, как горошина,
как сфера,
как жемчужина
памяти

выбегала в клетчатой рубашке на улицу, включив земфиру в наушниках, терпела поражение в игре на гитаре, на которой так и не научилась играть правильно — усидчивости, как всегда, не хватало (только на пару аккордов, может быть — их я уже, жаль, не помню),

тогда звезды
«действительно, почти забытые,
были принесены в жертву»
и тогда, помнится, засушивала цветы,
вкладывала их в книги, переломанные пополам в несколько раз следами ногтей на шершавых линиях,